viter_46

    Сколько раз бывало: возникает какая-то, казалось бы, неразрешимая производственная проблема и, устав от бесплодной ругани планерок и взаимных поисков виновников, шел я к своим бригадникам и там начиналось, на первый взгляд, всё по-новой. Опять мат с сигаретным дымом поднимался к небесам. Но, отдав положенную дань эмоциям, постепенно начинали говорить по делу. Первым выскакивал Резаный и вносил совершенно дикое предложение. Это служило запальным шнуром. Насмешливо раскритиковывая его несуразную «идею», каждый вносил что-то свое, которое тут же корректировалось или отвергалось. Мало-помалу вырисовывались призрачные контуры выхода. Итог обычно подводил бригадир Влас. Зло плюнув под ноги, он говорил: «Базарь, не базарь, а делать надо. (Долгий, многоступенчатый мат).» И начиналась работа. Начиналась пахота, в результате которой протаивал и начинал приобретать четкие очертания и объем желанный результат.
   Сегодня, глядя как пляшут и кривляются на государственной сцене злобные паяцы путины, навальные, нургалиевы, удальцовы, совершенно ничтожные медведевы и жириновские, я думаю: А где же вы? Резаный и Влас, готовый работать по две смены Санёк и обстоятельный Михалыч, смешливый Толян и угрюмый Водила. Где вы многие, грешные и самоотверженные, ругающиеся насмерть из-за пустяка, а через час бросающиеся под падающую плиту, чтобы спасти «черта ненавистного»? Где вы, готовые работать сутками, а потом пить до полусмерти?
   А ведь они есть. Не тот они народ, чтобы пропасть безвестно и безропотно. Пока есть Россия, есть и они.  Стискивают зло зубы. Хмурятся недобро. Молчат. До поры…

   Война шла третий год.
   Уже много месяцев от отца не было писем. Да и какие могли быть письма? Окружение под Старым Осколом, блуждание по лесам, плен, побеги, трехмесячная проверка в фильтрационном лагере НКВД (отнюдь не мифические предатели были на самом деле и в неожиданно большом количестве), штурмовой офицерский батальон. И только из госпиталя, наконец, он смог дать о себе знать.
   Мать работала старшим лесничим в Бузулукском бору. Лесничество, в котором были только женщины, в редких разговорах которых постоянно присутствовала война. Вот тогда и произошла эта история, которую мать рассказывала много раз за жизнь с неизменным ознобом в голосе и расширенными глазами.
   Был  жаркий летний день. Лесники женского пола собирали в бору семена для будущих осенних подсадок. Женщины и так-то в войну стали малоразговорчивы, а тут полуденная лесная духота придавила. Работали молча.
   И тут словно выстрел или резкий окрик вздернули работающих. Женщины, одна за другой, распрямляли ноющие поясницы и недоверчиво, недоуменно прислушивались. Далеко в лесу слышалась песня. Пела женщина. Слова на таком расстоянии были неразборчивы. Да они были и неважны. Поражал сам факт пения. Песни не пели уже давно.
   Не сговариваясь, как под гипнозом, они двинулись в сторону, откуда доносилась песня. Они шли как сомнамбулы, не думая ни о чем. По мере приближения к поющей шаги убыстрялись. Когда уже можно было разобрать украинские слова песни, женщины почти бежали. Молча. Мать вспоминала этот безмолвный бег по лесу навстречу песне с каким-то мистическим ужасом. Без мысли, без какой-либо цели они бежали через лес, продирались через заросли колючих кустов, спотыкались на корнях и ямках, падали и опять бежали, властно притягиваемые песней. А песня становилась всё слышней и отчетливей. Уже можно было разобрать каждое слово и каждый оттенок чувства, что разносил по округе чистый и сильный голос. Эта песня затопила весь лес и души бегущих женщин.  Но все дороги имеют конец.
   На полянке, среди высокой, уже начавшей жухнуть, травы, стояла незнакомая женщина средних лет в темном, не по-здешнему длинном платье. Она обводила сбившихся вокруг нее тяжело дышащих баб какими-то выцветшими, совершенно прозрачными глазами в темных подглазьях и молчала. А звук ее голоса, казалось, всё еще таял среди стволов сосен.
   Мать пропустили вперед. Десятки вопросов вспыхивали и тут же гасли в ее голове. Она что-то очень хотела узнать, но нужных слов не находилось. Она просто и тихо сказала те слова, которые, похоже, волновали всех: «Ты почему поешь?» Истинный смысл вопроса был всем понятен.
   Незнакомка полыхнула в ее сторону светлым неземным взглядом, еще раз оглядела молчащих женщин и ответила звучным без напряжения голосом: «Я не пою. Я плачу.»
   И столько было невысказанного, но всем понятного в этих скупых словах, столько уже привычной тоски и боли, что женщины расступились всё так же молча, а она пошла неведомой своей дорогой, унося неизбывное свое горе, которое было в то же время «одно на всех».